В этом году лето не пришло — оно рухнуло. Не то чтобы дожди были обычным делом для нашей местности, но таких ливней мы не видели никогда. Неделя за неделей небо разверзалось, и вода падала густыми, холодными потоками, как будто кто-то сверху открыл кран на полную мощность. Сначала мы думали: «Ну что ж, погода… Пройдёт». Но она не прошла.
Солнце исчезло. Его закрыли густые тучи, висевшие над землёй, как занавес. Воздух стал тяжёлым, пахло сыростью, гнилью и чем-то сладковатым — запахом умирающей зелени.
Июль сошел с ума. Он забыл, что должен быть сухим, знойным и ленивым, и превратился в ноябрь на экваторе. Дождь идет уже третью неделю без перерыва. Не тот ласковый грибной дождик, под которым так приятно пить чай на веранде, а сплошная, глухая стена воды. Небо низкое, свинцовое, оно лежит прямо на крыше дома, и кажется, что если протянуть руку из окна, можно зачерпнуть пригоршню этой мокрой серой ваты.
Сад утонул. То, что раньше было ровными грядками, теперь превратилось в сеть мутных коричневых каналов. Вода стоит по щиколотку даже на высоких местах, не успевая уходить в почву. Земля захлебнулась, она больше не дышит — только чавкает под ногами тяжелыми, жирными пузырями.
Зелень погибла первой. Укроп, который к этому времени должен был выстрелить желтыми зонтиками, полег грязной жижей. Салат раскис в бесформенную слизь, словно его пропустили через блендер. Петрушка пожелтела и источает кислый запах тлена. На месте аккуратных бороздок остались лишь кратеры, наполненные ржавой водой.
Но самое страшное происходит в теплице. Это мое главное сокровище, моя стеклянная крепость. Я каждое утро захожу туда, как в палату реанимации. Внутри невыносимо душно: влажный тропический воздух густой, им невозможно дышать. Конденсат висит на потолке тяжелыми каплями и падает вниз с монотонностью метронома. Томаты стоят в черных лужах. Нижние листья давно отвалились, а те, что еще держатся, стали прозрачными, водянистыми, готовыми расползтись от одного прикосновения. Плоды, которые еще неделю назад начали наливаться красным соком, сейчас висят жалкими бледными шарами. Корни сварились заживо в кипятке стоячей воды. Никакие проветривания не помогают — снаружи льет сильнее, чем изнутри испаряется. Пчелы исчезли две недели назад, но они тут уже и не нужны — опылять нечего.
А дальше, за теплицей, начинается царство первобытного ужаса. Плодовые деревья и кустарники, ради которых этот сад поднимался девятнадцать лет. Под старой антоновкой вода стоит так высоко, что намочила корневую шейку. Кора у основания ствола стала рыхлой, мягкой, пахнет болотом. Листья яблони почернели по краям, свернулись в сухие лодочки, хотя само дерево залито водой. Смородина опустила ветви до самой земли, и каждая ягодка лопнула от переизбытка влаги, истекая сладким ядом брожения. Крыжовник покрылся белой паутиной мучнистой росы, которая во влажной духоте разрастается на глазах. Малиновая поросль просто легла ковром, превратившись в гниющую массу.
Я стою на крыльце, закутавшись в старый дождевик, который уже не спасает, и смотрю на это тихое умирание. В воздухе висит густая, тревожная тишина, которую разрывают лишь оглушительные раскаты грома. Каждая гроза заставляет меня вздрагивать уже не от страха молнии, а от мысли о том, выдержат ли корни. Самое жуткое — это полное бессилие. Человек привык копать, полоть, подвязывать, бороться с засухой или саранчой. Но здесь делать нечего. Нельзя вычерпать океан дырявым ведром. Нельзя спасти корень, который неделями сидит в холодной ванне без кислорода. Любая попытка пройти по участку заканчивается тем, что сапог увязает по самую голень, и приходится выдирать ногу с мерзким всхлипыванием черной грязи. Сад стал ловушкой, враждебной территорией.
В голове проносятся пугающие картины будущей весны. Сухие черные скелеты деревьев, которые откажутся просыпаться. Пустые ветки, на которых никогда не набухнут почки. Вместо газона — мертвое поле, затянутое ядовито-зеленой пленкой ряски и мха. Выкорчевывать, жечь, начинать все заново на этой отравленной, спрессованной глине? Сил на это нет. Руки опускаются от одной мысли о многолетнем труде, который сейчас растворяется в этих бесконечных ливнях.
Тяжелее всего становится вечером. Когда очередной ливень наконец стихает, наступает звенящая, ватная тишина. Ни сверчков, ни лягушек — вся живность сбежала из этого гиблого места. Только мерный стук капель с перегруженного карниза да далекий, перекатывающийся где-то за лесом гром. И в этой тишине сад плачет. Если приложить ухо к земле, можно услышать низкий, утробный гул — это уходит последняя жизнь, выдавливается из пор почвы ледяной водой. Слышно, как тяжело, со свистом дышат задыхающиеся корни старых яблонь.
Сегодня ночью была самая сильная гроза за весь месяц. Молнии били одна за другой, высвечивая призрачным светом утопленные клумбы и согнутые до земли стволы деревьев. Утром я вышла в сад. У моих ног лежали сорванные ветром тяжелые яблоки.
Я подняла одно. Груды таких же мертвых плодов темнела в затопленной траве под яблонями. Лето, которое должно было кормить нас до самой зимы, обернулось потопом. И конца ему не видно — синоптики снова обещают грозы и тропические ливни. Мы ждем августа как спасения, но боимся, что когда дожди закончатся, спасать будет уже нечего. Останется только стоять посреди этого вязкого, дышащего смертью болота и слушать, как замолкает сердце нашего сада.
0 Комментариев